Захар
Павлович искал самую серьезную партию, чтобы сразу записаться в
нее.  Все  партии  помещались  в  одном казенном доме, и каждая
считала себя лучше всех. Захар Павлович проверял партии на свой
разум  --  он  искал  ту,  в  которой  не  было  бы  непонятной
программы,  а  все  было  бы  ясно и верно на словах. Нигде ему
точно  ни  сказали  про  тот  день,   когда   наступит   земное
блаженство. Одни отвечали, что счастье --
 это  сложное изделие, и не в нем цель человека, а в исполнении
исторических законов. А другие говорили, что счастье состоит  в
сплошной борьбе, которая будет длиться вечно.
    --  Вот  это  так!  -- резонно удивлялся Захар Павлович. --
Значит,  работай  без  жалованья.  Тогда  это  не   партия,   а
эксплуатация.  Идем,  Саш,  с  этого места. У религии и то было
торжество православия...
   В  следующей   партии   сказали,   что   человек   настолько
великолепное  и  жадное  существо,  что  даже  странно думать о
насыщении его счастьем -- это был бы конец света.
    -- Его-то нам и надо! -- сказал Захар Павлович.
   За  крайней  дверью  коридора  помещалась  самая   последняя
партия, с самым длинным названием. Там сидел всего один мрачный
человек, а остальные отлучились властвовать.

Пока   Дванов  писал,  около  его  стола  чего-то  дожидался
крестьянин  со  своенравным  лицом  и  психической,  самодельно
подстриженной бородкой.
    --  Все  стараетесь!  --  сказал этот человек, уверенный во
всеобщем заблуждении.
    -- Стараемся! -- понял его Дванов. -- Надо же вас на чистую
воду в степь выводить!
   Крестьянин сладострастно почесал бородку.
    -- Ишь ты  какой!  Стало  быть,  теперь  самые  умные  люди
явились! А то без вас не догадались бы, как сытно харчиться!
    -- Нет, не догадались бы! -- равнодушно вздохнул Дванов.
    --  Эй,  мешаный,  уходи  отсюда!  --  крикнул председатель
Совета с другого стола. -- Ты же бог, чего ты с нами знаешься!
   Оказывается, этот человек считал себя богом и все  знал.  По
своему  убеждению  он  бросил  пахоту и питался непосредственно
почвой. Он говорил, что раз хлеб из  почвы,  то  в  почве  есть
самостоятельная  сытость  --  надо лишь приучить к ней желудок.
Думали, что он умрет, но он жил и перед  всеми  ковырял  глину,
застрявшую в зубах. За это его немного почитали.
   Когда секретарь Совета повел Дванова на постой, то бог стоял
на пороге и зяб.
    --  Бог,  --  сказал  секретарь, -- доведи товарища до Кузи
Поганкина, скажи, что из Совета -- ихняя очередь!
Дванов пошел с богом.
   Встретился нестарый мужик и сказал богу:
    -- Здравствуй, Никанорыч, -- тебе  б  пора  Лениным  стать,
будя богом-то!
   Но  бог  стерпел  и  не ответил на приветствие. Только когда
отошли подальше, бог вздохнул:
    -- Ну и держава!
    -- Что, -- спросил Дванов, -- бога не держит?
    -- Нет, -- просто сознался  бог.  --  Очами  видят,  руками
щупают,  а не верят. А солнце признают, хоть и не доставали его
лично. Пущай тоскуют до корней, покуда кора не заголится.
   У  хаты  Поганкина  бог  оставил  Дванова  и  без   прощания
повернулся назад.
   Дванов не отпустил его:
    -- Постой, что ж ты теперь думаешь делать?
   Бог  сумрачно  глянул в деревенское пространство, где он был
одиноким человеком.
    -- Вот объявлю в одну ночь отъем земли, тогда  с  испугу  и
поверят.
   Бог духовно сосредоточился и молчал минуту.
    -- А в другую ночь раздам обратно -- и большевистская слава
по чину будет моей.
   Дванов  проводил  бога  глазами  без  всякого осуждения. Бог
уходил, не выбирая дороги, -- без  шапки,  в  одном  пиджаке  и
босой; пищей его была глина, а надеждой -- мечта.